РБК
По случаю мировой премьеры балета «Вишневый сад. Сад вишневый» с Дианой Вишневой в главной партии на сцене в МАМТ «РБК Стиль» эксклюзивно публикует эссе из каталога к спектаклю
« Сад вишневый» — новая интерпретация чеховской пьесы, которую создали хореографы Павел Глухов и Максим Севагин на музыку одного из ведущих российских композиторов Александра Чайковского. Каждый из них предлагает свой взгляд на чеховскую историю: первый сосредоточивается на человеческой драме, второй оставляет за скобками сюжетность, погружая зрителя в пространство чистого танца и образов. Сценическое оформление разработал Владимир Арефьев, главный художник Московского академического музыкального театра им. К.С. Станиславского и Вл.И. Немировича-Данченко, а костюмы — Светлана Тегин, героиня проекта «РБК Визионеры», в равной степени известная и как дизайнер, и как художник по костюмам и сценограф.
К премьере постановки вышел каталог со съемкой Дианы Вишневой, эскизами, интервью с создателями спектакля и фотографиями с репетиций, часть которых эксклюзивно публикует «РБК Стиль».
Диана Вишнева, прима-балерина Мариинского театра, многолетний principal dancer Американского театра балета (ABT), создатель и идейный вдохновитель международного фестиваля современной хореографии Context. Diana Vishneva
«В желании перенести "Вишневый сад" на балетную сцену меня вело не громкое название, а сильный внутренний отклик. Как и герои Чехова, мы живем в переходное время и пытаемся спасти свой "сад", — будь то культура, искусство, экология или же просто душевный покой. Звук лопнувшей струны, описанный в тексте, — для меня метафора кризиса, который мы слышим, видим, но не можем остановить, а страх перед неопределенным будущим переживается всегда болезненно.
Мне кажется, что драматургия Чехова, — эти состояния, ощущения, понимание времени и пространства, которые чувствуешь в каждой его пьесе, в целом, — очень удачно ложатся на балетную форму спектакля и на созданный нами подход: два хореографа, два взгляда. Сюжетность и симфонизм. Каким спектакль получится в симбиозе двух таких разных и таких талантливых постановщиков, Павла Глухова и Максима Севагина, — рассудит зритель. В спектакле, прежде всего, будет транслироваться их взгляд на пьесу. И я надеюсь, он будет со мной созвучен.
Самое главное — Чехов может быть близок и понятен многим. Думаю, во многом еще и поэтому нашей команде создателей спектакля, состоящей из людей столь разных поколений, легко и интересно работать друг с другом. Герои пьес Чехова — не социальные маски, не просто персонажи, а живые обыкновенные люди, которые недоплакали, недожили, недосказали. И это ключевое — поэтому в них мы и узнаем себя. Чехов не приносит ответов, он дает возможность узнать себя и не осудить. Пожалуй, это самое ценное и единственно честное сегодня. Чехов не морализирует, не говорит, кто прав, кто виноват и что делать. Он, как великий комедиограф, смеется над своими героями, но не издевается, в этом нет сарказма. Сегодня это редкий дар — уметь смеяться без злобы. И этот чеховский юмор — юмор узнавания, а не превосходства. Мы смеемся вместе с ним, потому что узнаем себя в этом.
Его пьесы, которые он сам обозначал как комедии, для меня воспринимаются комедиями личной драмы. В «Вишневом саде» нет злодея: Раневская — не жертва, Лопахин — не монстр. Каждый по‑своему прав и по‑своему беспомощен. Чехов показывает как хорошие стороны персонажей, так и высвечивает их нелепость. Но он любит их всех.
Чехов не приносит ответов, он дает возможность узнать себя и не осудить.
В драматургии Чехова нет сюжета в его привычном понимании, здесь — состояние. Чехов описывает время, а не события. Его поток уносит каждого героя пьесы. И это ощущение, что ты не управляешь временем, — оно уходит, а ты не успел, — наверное, самое острое ощущение современного человека.
Молчание, пауза, недосказанность — еще одна важная для меня тема. Персонажи говорят о любых пустяках, а на самом деле решается их жизнь. И в этом вновь — зеркало нас. Мы редко говорим о главном прямо, хотя при этом внутри можем переживать личную катастрофу, боль, печаль. Мы всячески избегаем принятия решений. И этот человеческий театр — это театр того, что не произнесено. У Чехова молчание превращается в зловещую тишину.
Наверное, Чехов не дает нам забыться. Он не развлекает, не отвлекает, не обещает, что все будет хорошо. Он просто говорит: жизнь идет, меняются эпохи, а люди все те же самые, равно как и их чувства или проблемы. И как ни странно, это утешает. Перестаешь ощущать себя одиноким в своей потерянности. И пока мы остаемся людьми, которые не могут справиться с жизнью, не могут сказать главного, не могут остановить время, нам будет нужен Чехов.
Если же попытаться описать мои ощущения от своего образа Раневской, то внутри для себя я выстраиваю его из понимания, что она должна быть обаятельной. Иначе пьеса не работает, на мой взгляд: зритель не будет любить эту героиню, оправдывать. Ее все любят, ей все прощают и ее хотят спасти. Любовь Андреевна единственная в пьесе способна на большое чувство, пусть даже оно или разрушительное, или просто иллюзия. Если Лопахин умеет считать, Петя только болтать, Варя терпеть, то Раневская умеет любить так, что теряет все. Таков ее масштаб. Чехов даже назвал свою героиню — Любовь. И у него любовь к ней с открытыми глазами: он принимает Раневскую и виноватой, и «порочной», как говорит о ней Гаев, и оставляющей Аню, сад и надежду.
Для меня она та женщина, которая однажды умерла, потеряв своего сына, и с тех пор живет по инерции. Она не инфантильна, она просто отсутствует в этой жизни. Ее любовь ничего не созидает. Раневская — красота, которая никого не спасла, и уехала. Самое важное, что она сделала — оставила свободу Ане. Она не утянула ее за собой, не выдала замуж за богатого и нелюбимого. Возможно, когда‑то Аня с Петей, действительно, посадят новый сад.
Думая о саде, я не воспринимаю его как символ прошлого или будущего. Он про настоящее, которое одни не видят, а другие не выдерживают. Все герои Чехова пребывают в каких‑то воспоминаниях, сентиментальности, идеологии, болтовне, и только сад существует здесь и сейчас. И никто не способен сберечь его. Раневская воспринимает его, как воспоминание; Фирс — как потерянную жизнь; Лопахин видит его, как просто участок земли; Аня и вовсе думает о новом саде, которого еще даже нет. Никто не видит этот сад, как и не чувствует связи с сегодняшним днем. Герои просто смотрят на деревья и не могут жить в этом моменте. И срубают сад не потому, что он старый или мешает, а потому что никто не смог его защитить, оставаясь в настоящем.
Сад — это то, что мы теряем за пустыми рассуждениями. На фоне всех разговоров, всех планов, всей суеты, он — как напоминание, что есть что‑то, что не сводится ни к прошлому, ни к будущему. Что‑то, что просто есть и уходит.
Особенной линией для меня становится музыка. Сочинение Александра Владимировича — глубоко личный жест. Композитор сам говорит, что эта работа имеет для него особое значение, она посвящена памяти его отца, долгие годы возглавлявшего этот театр. И сам Чайковский вырос в стенах "Стасика". И именно здесь состоится премьера балета "Вишневый сад. Сад вишневый". Что может быть особеннее!
Александр Чайковский невероятно тонко, точно передает это ощущение чеховской пьесы в музыке. В моем прочтении, он не объясняет поступки Раневской, не комментирует. Его музыка создает мерцающее присутствие моей героини. Она не описывает персонажей пьесы, а словно звучит рядом с ними. И отвечает на вопрос не "Что?", а "Как?". Музыка звучит как утрата, как память, как любовь, которую нельзя удержать. Композитор делает то же, что делал Чехов: не говорит о главном прямо, а оставляет это в паузах, в подтексте, в интонации. Только у Чехова это звук лопнувшей струны, а у Александра Чайковского — его собственная Шестая симфония».